Покаянная

Помните такой расхожий прикол 90-ых? По ходу спора, дискуссии, смотришь на оппонента с этаким нехорошим чекистcким прищуром и спрашиваешь: «А где вы были с 18 по 21 августа 1991 года?» Тогда это звучало как шутка. Никаких люстраций или гонений по отношению к тем, кто не был или был, но со стороны ГКЧП, даже не подразумевалось. А сегодня вот задумаешься, как отвечать.

Признаться, что ты был у Белого дома, т. е. «участвовал в реализации планов Бжезинского, ЦРУ и американской военщины», в «развале оплота всего миролюбивого человечества» и потворствовал «величайшей геополитической трагедии 20-ого века», все равно что расписаться в принадлежности к «пятой колонне» — скопищу экстремистов, национал-предателей и отщепенцев. И не надо про срок давности, это за взятки он наступает одновременно с вынесением приговора, статья УК «Измена Родине» его вообще не имеет. Да и прищур этот знакомый уже усмешки не вызывает. С другой стороны, только разоблачившись перед партией, осознав и безоговорочно осудив ошибки молодости, можно встать на путь исправления и возвращения в лоно. Короче, покайся, Иваныч, тебе скидка будет.

Признаюсь, «Ну, случайно, ну, шутя,
Сбилась с верного путя!
Дак ведь я — дитя народа,
Пусть дурное, — но дитя!».

18-ого августа приснопамятного года у меня началось в аэропорту Домодедово, куда я прилетел из Челябинска. Нет, не подумайте, что с целью участия в антиправительственных акциях. Просто студент, возвращающийся с каникул, садится в автобус до парка культуры, врубает Dire Straits в плеере, погружается в «Госпожу Бовари» и хочет, чтоб его никто не трогал. Чувствую, что-то мешает. Водитель явно сделал радио погромче, а у народа вокруг сделались какие-то странные глаза. И опасливое перешептывания. Снимаю наушники. Здравствуйте, пожалуйста. ГКЧП, Форос, спокойствие, спокойствие и только спокойствие. Вот тебе, бабка, и Юрьев день.

В метро уже в 7 часов какие-то люди расклеивают машино-, а то и рукописные листовки с призывом идти к Белому дому. Залетаю в общагу, долблюсь в знакомую комнату, где мы, как потом выяснилось из доносов комсомольских активистов, «проводили религиозные бдения и вели антисоветскую пропаганду» (а попросту — потребляли горячительные напитки, вели философские беседы, т. е. болтали за жизнь, и не только товарищески общались с девушками). Все еще спят. Вставай, говорю, страна огромная, пора к этапам длинным готовиться. Включайте телевизор. А там «Лебединое озеро». А через час по Вернадского и танки с БТР-ами пошли. Все, баста, карапузики.

Главный вопрос: а нас всем факультетом прямо с общаги заберут или сначала объявят обязательный колхоз, а уж там по вагонам? Бегом звонить научному руководителю.

— Михал Саныч, вы мою последнюю курсовую, ту, по Ивану Ильину (тогда за само наличие книг ныне любимого философа В. В. Путина его коллеги по КГБ вполне могли по закону «десяточку» впаять), про которую сказали, что некорректно писать Белая идея с большой буквы, а коммунистическая диктатура с маленькой, сожгите, пожалуйста.

— Не волнуйся, сегодня везу на дачу целый рюкзак. Про что теперь диплом писать будешь?

— Не знаю, если вообще буду. Наверное, про Чернышевского. Он об эстетике Владимира Соловьёва хорошо отзывался.

Дальше было три дня на баррикадах как в бреду. Сегодня в памяти остались какие-то очень яркие обрывки. Вот бизнесмен, подогнавший иномарку (тогда это было круто) и перегородивший ею улицу, открывает двери и говорит, ребят там в багажнике 2 коробки солдатского Кэмела (без фильтра). Курите. А еще тут седельные откидываются, спать можно. Вот бабушка, принесшая нам бульон в китайском термосе и пирожки с картошкой. Вот памятник железному Феликсу с петлей на шее. И совершенно новое, незнакомое мне чувство единения со своим народом. Такого я больше не испытывал, и видно уж, не испытаю никогда.

И ведь нельзя сказать, что тогда, в свои 20 лет я был «ебилдосом» (Ельцин, Белый дом, Свобода). Скорее — наоборот. Ельцина, как и всю безграмотную вороватую партийно-комсомольскую шваль, презирал. По убеждениям, этакий консервативный романтик. «Вехи», «Из глубины», тот же Ильин с его солидаризмом, который злой Бердяев называл «закамуфлированным фашизмом». Генерал Корнилов как идеальный проект правителя на переходный период. Чисто философическое, со времен осуждения Сократа, презрение к демократии и власти большинства, выкристаллизовавшееся в хайдеггеровское: «В 20-м веке человек может быть либо коммунистом, либо фашистом. Но никогда демократом».

Казалось бы, путь на прямо противоположную сторону. И таких попутчиков с теми или иными уклонистскими тараканами в голосе у Белого дома было множество. Во всяком случае, если бы нам тогда рассказали про все эти ваучеризациии, залоговые аукционы, царство «братвы», массовое обнищание населения, «семибанкирщину», всех этих чубайсов, абрамовичей, березовских, ходорковских и иже с ними, площадь бы опустела. Ладно, мне было 20. Кто в юности не революционер, у того не было молодости. Но ведь и кто в зрелости не консерватор, так и не созрел. А ведь там были люди всех возрастов.

Куда мы все рвались? Откуда бежали? Чего не хватало? Ну, не колбасы же. Или как минимум, не только колбасы. Чего греха таить, Москва и тогда не голодала. А уж студенты МГУ, где училась куча иностранцев, тем паче. Берешь талоны на 25 рублей при стипендии в 55 и три раза в день, и как минимум из трех блюд. Товары в магазинах? Дефицит, очереди? Это да. Но возмущало, более того, унижало не столько даже убогое качество и ассортимент, сколько демонстративное презрение к человеку, проявляемое в самых простых, бытовых вещах. Вот танки — это мы можем. А туалетная бумага или элементарные прокладки (мы тогда даже не знали, что это такое) — не баре, газетой «Правда» и куском ваты обойдутся.

Бесило, что каждая партийно-комсомольская тать лезет к вам в постель. Где, с кем, в какой позиции, какие трусы носить. Сама, оттягиваясь по закрытым комсомольским баням, считает вправе учить вас морали. Заставляет меня вместо крестика на груди носить значок рыбкой (ихтиос — Иисус Христос спаситель наш). Решает, что мне читать, а что — ни-ни. Надоело смотреть мир глазами Сенкевича. Достал диктат телевизора с его пропагандисткой лажей про заокеанских ястребов и всемирный заговор против высокодуховного СССР. Атмосфера всеобщей лжи, когда сверху — мочись в глаза, все равно Ленин всегда живой, снизу — четкое трусливое понимание, что и где можно говорить, а что — чревато.

Это, пожалуй, главное.

Ходил такой анекдот.

«Встречается на русско-польской границе два воробья.
— У вас есть что жрать?
— Нет.
— И у нас нет. Тогда летим в Польшу, там хоть чирикать можно».

Вот этого, естественного в спинозистко-европейской традиции права свободы слова и отсутствие страха сказать не то, что является официальной государственной позицией, не хватало больше всего.

В терминологии Ф. Тенниса, мы пытались убежать из архаической крестьянской «общины», пересаженной большевиками из идиллических сел народовольцев прямо в трудармейско-зековские Магнитогорски и Челябински, в «общество». Из царства вертикальных связей, тотального диктата государства и немого большинства, в современное общество постмодерна. С его отрицанием права госмашины на обдавание истиной в последней инстанции. С разделением государства и государя. С контрактом между частными лицами вместо общего приказа сверху, с диалогом и отсутствием страха иметь собственное мнение вместо всеобщего «мы тебя научим сволочь Родину любить».

Казалось нам даже удалось на какой-то очень небольшой период «вернуть эту землю себе». «Берите столько суверенитета, сколько сможете». Это же было сказано не только уездным князькам парт аппаратчикам, ставшим вдруг рьяными демократами и главами регионов. Это было сказано всем. Но обломитесь.

Прошла четверть века. Социологи считают, что это одно поколение. Мальчикам, которым тогда было 20, сейчас под 50. И что же? «Как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево». Мы подобно Медведю из «Обыкновенного чуда», отказались от своей юношеской любви. В результате оказались просто больше не интересны. Ни волшебнику Богу, ни истории, ни самим себе.

Зато сохранили традиции и идентичность своей местечковой традиции. 60% населения все также доверяют исключительно телевизору. И не надо думать, что у них нет доступа к Интернету и различным точкам зрения. Они просто не хотят. Сравнивать, выбирать — это ведь всегда мучиться, метаться. Думать — это вообще больно, сложно и вредно. Куда проще, когда есть безальтернативная, единственная точка зрения, одобренная авторитетом государства. Все можно списать на него, не заворачиваясь тяжелым бременем личного выбора и ответственности. Куда как просто. «Нас так учили» и «я просто выполнял приказ». Ради этого можно потерпеть и яровую цензуру, и озимый страх высказать собственное мнение по данным социологов испытываемый более чем половиной россиян. И мизулино-милоновых, лезущих к нам в постель. И «мединскую» рихтовку истории. И тотальную пропагандистскую ложь. И не надо думать, что все это происки каких-то злобных дяденек чиновников. Они — плоть от плоти нашего общества. Просто это первые и лучшие ученики, уже усвоившие что и как «писал Иван Грозный в своем путешествии из Москвы в Санкт-Перетебург» ©.

Занавес. Все что мы сегодня имеем — это и есть наша норма. А те химеры, о которых мы мечтали в августе 91- лишь болезненные отклонения, бесовский искус и лжа, несвойственные нашей культуре, традиции и ментальности. Вновь настало светлое время очищения, покаяния и возвращения к истокам. Те, кто не способен или хочет, добро пожаловать с вещами на выход. И поспешите — двери закрываются.

Подписывайтесь на нас в соцсетях и будьте в курсе самых интересных событий Челябинска и области

Комментарии 3

Мне тогда было 30, сейчас 60. Я счастлив, что глотнул этого живого, свежего воздуха. Хотя бы лет пять-семь из 60-ти - есть, что вспомнить

А предлагается-то что?! Лично вам, кажется, жаловаться точно не на что: и тогда и сегодня, причем с кафедры, беспрепятственно несете околесицу, какую хотите. А вообще: если у дурака имеется личное мнение, какой в нем прок? А если он еще на нем настаивает - в рамках свободы своего дурацкого мнения, да радикальными способами? (Последнее не про вас)

Вообще-то путч начался не 18 августа, а 19. Забыл автор.