Что мертво, умереть не может

Пенсионная реформа глазами очевидца перестройки

Повышение пенсионного возраста сегодня обсуждают даже больше, чем чемпионат мира по футболу. Мундиаль, прости господи, пройдет, а кушать будет хотеться всегда. Редактор «Челябинского обзора» напоминает, что государство обескураживает нас не впервые.

Дело не в том, что я никогда не верил в то, что у меня когда-нибудь будет пенсия, которая позволит мне купить домик с яблонькой, под которой я установлю кресло-качалку и буду мирно читать Пруста, глядеть в закат и потягивать сидр. Я не верил не столько в пенсию, сколько в саму идею обеспеченной и безмятежной старости. Я не верил в это, даже будучи молодым и наивным. Впрочем, для молодого человека такие мысли были бы странны. Так вот, я был сопливым студентом, жившим под одной крышей аж с тремя милыми пенсионерками одновременно, и имел прекрасную возможность изучить быт пенсионеров воочию.

У советских пенсионеров был свой фетиш, казавшийся незыблемым. Богиня финансов, звавшаяся Сберкнижкою. Она приходила на помощь в трудную минуту. Ей несли долю с каждого малого грошика, заработанного непосильным трудом. Ее берегли. Она берегла. Сберкнижка казалась таким же незыблемым столпом бытия, как и статуя Ленина на площади, восход по утрам, закат по вечерам и радиопередача «В рабочий полдень» между ними. И вдруг ее не стало. Солнце продолжало вставать и ложиться, радио исправно работало, а вот богиня пала. Все денежные подношения, приносимые ей десятки лет, испарились. В один миг. Это не был шок. Этому просто не было названия.

Вторым ярким воспоминанием тех лет, серьезно пошатнувшим мою веру в справедливость мироустройства, стал раззявленный чемодан с «полтинниками» и «сотками», которые ветер трепал и гнал вниз по промерзшей улице вместе с поземкой. Рядом кругами ходила пьяная цыганка, вывшая в небо и грозившая ему смуглым кулаком. Павловская реформа в одночасье лишила ее и многих других людей всего, что годами копилось под полом. Увы, пострадали не только «цеховики» и криминалитет, но и вполне себе достойные люди, не успевшие поменять наличность за те три дня, которые им были отпущены.

Глядя на лица этих людей, я подумал, что все. Что уж если рухнуло то, что рухнуть не могло ни при каком раскладе, любые мечты о чтении Пруста в кресле-качалке отныне стали призрачней мыльных пузырей на ветру.

Поэтому позже, когда мне, после нескольких лет работы в газете («в белую», заметьте) пришла бумазюлька из Пенсионного фонда, обозначавшая, сколько я наработал себе за эти годы, я взял калькулятор, со злой усмешкой пересчитал барыши и годы и сказал себе: «Я знал, что сказок не бывает».

Поэтому когда еще в начале нулевых один приятель с круглыми глазами пересказал мне заявление какого-то деятеля о том, что у людей, рожденных после какого-то там года (мы с ним входили в это число), пенсий не будет, я только злобно рассмеялся. И снова сказал: «Сказок не бывает».

Не может человек, переживший талоны на еду и сигареты, воочию видевший крушение самой большой империи мира, павловскую реформу, криминальные войны, приватизацию, наркореволюцию, полную перелицовку всех идеалов прошлого мира, удивляться повышению пенсионного возраста. Для того чтобы удивляться, нужно иметь иллюзии. А их давно повыжгло. И я не знаю, хорошо это или плохо.