Предъявите ваши сердца

Ведущему актеру театра «Манекен» Алексею Тетюеву исполняется 35 лет

На сцене он может быть разным. Немного безумным Труффальдино, влюбленным Ромео или дворовым хулиганом Лехой. В повседневной жизни он носит кеды, кепку и неяркую футболку. Но наблюдать за Алексеем Тетюевым интересно и на сцене, и во время обычного разговора.

В нем нет наигранности и высокомерия. Запястье ко лбу он не вскидывает размашисто, с придыханием: «Ах, вы знаете, каково это быть Актером?». С ним можно просто поговорить об искусстве, культуре... да хоть о чем! В августе Алексею исполнится 35 — а для него эта цифра ничего не значит.

— 35 — это старт. Все только начинается. У меня с цифрами плохо, я в них даже вникнуть никогда не пытаюсь. Ну, 35, и что? Ощущаю я себя все равно на 18 лет, как когда я поступил в студию театра «Манекен». Тогда все в моей жизни изменилось.

— А до 18 лет актером себя не представляли?

— Наверное, серьезно к этому не относился. Хотя проявляться «актерство» во мне стало с «младых ногтей» — мне было года три, наверное. У бабушки в большой комнате часто сушились простыни, пододеяльники. К ней приходили подруги, играли в карты, попивали наливочку. А для меня простыни становились кулисами: я пел песни Розенбаума (у меня мама его очень любила).

Года в три-четыре во мне открылся режиссерский талант (улыбается). Я стал с бабушками ставить спектакли — «Репку», например. Выбирал самую полную даму, она была главной героиней. А моя любимая бабушка была всегда чудесной мышкой, которая всех выручила и вытянула репку.

Я своей бабуле очень благодарен, именно она привила мне любовь к театру. Стояла в очередях за билетами и книгами, доставала по блату. В детстве я пытался что-то играть перед зеркалом, читал любимые отрывки из разных произведений.

— В школе учителя были вами довольны?

— Учился из рук вон плохо. Сменил три школы, пробовал себя в ювелирном деле, но все дороги вели к сцене, видимо (смеется). Вместо учебы я все время проводил в актовом зале: то концерты, то КВН, то еще что-нибудь. Перед окончанием школы поступил в студию театра «Манекен». Попытался поступить в институт культуры, но меня не взяли, потому что были большие проблемы с речью (я дико картавил и шепелявил). Студия же стала для меня отправной точкой. Была жизнь в студии, и была какая-то жизнь вне: я работал педагогом-организатором в школе, пошел на курсы повара... все было очень сумбурно. Но потом мне по-настоящему повезло. В 2000 году я все-таки поступил в институт на кафедру театрального искусства. Моими преподавателями были Владимир Филонов (мы его зовем «папа Вова» — наш театральный отец), Елена Калужских, а художественным руководителем курса был Тенгиз Махарадзе.

Что может быть в голове у 19-летнего парня? Секс, наркотики, рок-н-ролл (улыбается). Ничего святого и светлого! Тогда я не понимал, насколько мудрые вещи говорят мне мастера. Только сейчас начинаю погружаться во всю глубину заложенного в нас знания.

Тенгиз Александрович всегда подмечал, что из своих студентов он не делает ремесленников. Зайца можно научить стучать по барабану, а медведя — кататься на велосипеде. Это все техника. Актер — это художник. Зритель смотрит на мир через твою призму, твое видение происходящего, то есть ты создаешь уникальное произведение искусства. Только сейчас осознаю, что Тенгиз Александрович учился у тех, кому преподавал Станиславский. То есть через одно рукопожатие я «знаком» со Станиславским, Товстоноговым! Пожимая руку Филонову, я пожимаю руку Полунину. Представляете?

У актера всегда за плечами «рюкзак», в который он складывает свои наблюдения. Какой нормальный человек будет сидеть и наблюдать за тем, как люди едят: как двигается челюсть, куда обращен взгляд, о чем можно думать в этот момент? А если кто-то рыдает, то нормальный человек подойдет и попытается успокоить, помочь. Что сделает актер? Будет смотреть, запоминать, как плачущий переживает свою боль. Всю эту эмоциональную информацию актер в себе копит, чтобы потом максимально точно сыграть того или иного персонажа.

— Но если все складывать в этот «рюкзак», то когда-нибудь он разойдется по швам...

— Конечно, разойдется! А чтобы этого не случилось — работай. Отдавай накопленное, облегчай себе ношу, а потом копи заново. И снова отдавай. Только отдает актер самое чистое и светлое, а вся «впитанная» грязь остается внутри. Нужно уметь «промывать фильтры», хотя этому не научились даже некоторые великие актеры. Но все-таки у них нужно учиться и запоминать каждое слово.

Сейчас есть в театральном мире тенденция — школа Станиславского устарела, психологический театр — это чушь, надо идти вперед. Надо, кто ж спорит? Но корни отрубать не нужно. Я был на спектаклях Константина Богомолова, Кирилла Серебренникова... Гении! (улыбается.) Но кем бы они были без школы Станиславского? Они это признают, но слишком явной становится «сучность» творца: «А я не такой!». Это есть и во мне.

Все чаще ловлю себя на мысли, что всё подвергаю сомнению: я могу, но я не знаю, я говорю, но я не верю. Это, наверное, похоже на шизофрению (смеется), но присуще любому художнику. Мне хочется снова учиться. Недавно я был в театре Петра Фоменко, посмотрел спектакль и поразился. Какая там техника! Какое мастерство! Это нечто космическое, рядом с которым ты ощущаешь себя ничтожным.

— О таланте и своих заслугах вы почти не упоминаете...

— Не люблю артистов, которые себя преподносят: «Я Артист!». Мог бы разговаривать с вами, сидя именно так (забрасывает ногу на ногу, откидывается на стуле, поднимает взгляд вверх и начинает говорить с ноткой высокомерия): «Давай, дорогуша, задавай вопросы, а я тут буду паузы выдерживать». Это все напыщенность! Александр Вертинский говорил: «Нельзя нас хвалить! Мы сучьи дети. Ругать нас надо, пороть. Дашь нам свободу — мы все разрушим». Как только ты убежден, что ты Артист — все. Ты не учишь текст, не работаешь над собой, ленишься, сплетничаешь. И за что тут тебя любить? Если кому-то хочется меня хвалить — ради Бога. Но я еще далеко не все сделал.

— Поэтому вы открыли «Новую студию Алексея Тетюева»?

— Потому что хотел отдавать и учиться. У нас сильный педагогический состав из академии культуры. В институте меня не интересовала история театра, а сейчас я с удовольствием слушаю, запоминаю. И я вижу, что у моих студентов горят глаза, и они, как птенцы из моего «клювика» принимают новую информацию. Владимир Федорович (Филонов — прим. ред.) как-то сказал мне очень мудрую мысль: «Хочешь что-то понять — начни рассуждать». Мы с учениками рассуждаем и, тем самым, открываем для себя много нового.

Нравится расширять горизонты. Я часто летаю в Москву, потому что играю там в Liquid Theatre — это, так называемый, «жидкий» театр, перетекающий из одного пространства в другое. В него меня притянул челябинец Алексей Жеребцов, актер театра Ленком. Спектакли вырастают из территории, на которой актеры находятся. Нужен лишь импульс, толчок. Это 100-процентное творчество. Недавно мы были на театральном фестивале в Германии, где я еще раз убедился, сколько гениальных актеров и режиссеров взрастил Владимир Филонов.

Очень люблю «Манекен». Это театр с очень мощными корнями. И те, кто не понимает «Манекен» — никогда не поймет Челябинск. Здесь собираются прогрессивные и перспективные — интеллигенция. И если ее убрать, то порушится все. Если цемент не будет состоять на 6–7 процентов из песка, здание не простоит долго. Интеллигенция — те самые 6–7 процентов, благодаря которым все держится.

Вокруг и так все слишком серое и обыденное. Культура дает краски, дает информацию для сердца, чтобы оно понимало, для чего ему стучать. Один из первых спектаклей «Манекена» назывался «Предъявите ваши сердца». Не билеты, не документы. Сердца! Они важнее и дороже.

Комментарии