Альбина Сухорукова:

«Решение суда должно быть исполнено. В этом весь смысл нашей работы»

Руководитель Управления Федеральной службы судебных приставов по Челябинской области — главный судебный пристав Челябинской области о неожиданной, но приятной премии, эффективности женщин и мужчин, а также о том, почему для пристава победа — порой не только исполненное решение суда.

Ярослав Наумков

— Альбина Халилевна, совсем недавно вы стали лауреатом национальной премии «Щит и роза», учрежденной Общероссийской общественной организацией «Ассоциация работников правоохранительных органов и спецслужб Российской Федерации»...

— Известие о награждении стало, честно говоря, полной неожиданностью. А то, что премия эта — общественная, посвящена женщинам, находящимся на службе в правоохранительных органах — особенно приятно. Приятно поразила и церемония, которая прошла в Государственном кремлевском дворце. Полный зал, коллеги со всей страны, с которыми было очень интересно пообщаться. Знаете, вроде бы, мы всего лишь выполняем свои должностные обязанности. В соответствии с регламентами, инструкциями, приказами. А иногда и выходя за их рамки, если позволяет моральная сторона вопроса. Но всегда в рамках закона.

— Женщин с генеральскими погонами совсем немного. Принято считать, что мир правоохранительных, силовых структур государства — это очень мужской мир. Так ли это?

— В этом смысле Служба судебных приставов в некотором роде уникальная. Если обеспечением установленного порядка деятельности судов, их охраной занимаются в основном мужчины, то вот всё, что касается непосредственного исполнения судебных решений (как имущественного, так и неимущественного характера), по большей части в руках женщин, нас процентов 70, наверное. И общий состав нашего управления примерно на 60 процентов женский.

А вообще, мне как руководителю с мужчинами иногда работать проще (улыбается).

— Почему?

— Потому что если ставишь задачу, то особых обсуждений, скорее всего, не будет — скорее лишь предложения, как эту задачу можно будет выполнить быстрее и эффективнее. С женщинами несколько иначе — где-то нужно убедить сделать именно так, а не иначе, и показать, какой будет конечный результат «на выходе». Тогда их работа эффективнее. Хотя в итоге результат и у мужчин, и у женщин один и тот же. Иначе никак.

— Вы работаете в службе судебных приставов уже 16 лет, и начинали с самых низов, с должности делопроизводителя в районном отделе. Как за это время поменялась и сама служба, и среда, в которой она действует?

— Когда я начинала работать, в 2000-ом году, не так давно вступил в силу новый федеральный закон об исполнительном производстве — это первый нормативный документ в сфере принудительного исполнения решения судов. До 1998-го года приставы находились в распоряжении непосредственно судей, и даже должность называлась не пристав, а просто судебный исполнитель.

Тогда новое законодательство казалось нам передовым, очень серьезным в плане регламентации наших действий. В конце концов, судебные приставы стали самостоятельной структурой, входившей на тот период в состав министерства юстиции, но при этом оставаясь конечной стадией правосудия.

Что же до самой работы, то самые наглядные изменения за это время — технологические. Наверное, как и у наших коллег из других органов. В 2000-ом году процессуальные документы, начиная с элементарного постановления о возбуждении исполнительного производства, я печатала вручную, на машинке. И это было хорошо, потому что альтернативой было — писать ручкой под бумажную «копирку». И регистрация всех документов и действий с ними также проходила вручную, в учетных журналах или книгах. Через какое-то время у нас появились первые компьютеры и принтеры, и мы это считали за чудо...

Сегодня, конечно, всё совсем по-другому. У нас есть мощнейший инструмент — автоматизированная информационная система ФССП России, которая фиксирует все наши действия с каждым из документов, от начала и до конца.

Не менее важно и то, что к этой системе через интернет-портал может обратиться и сторона исполнительного производства. Это действительно важно и полезно.

— Судя по количеству подобных информационных систем в открытом доступе (те же единые госреестры юридических лиц или прав на недвижимое имущество), наше государство на деле становится все более открытым и прозрачным.

— Прежде всего, это очень удобно. Знаете, в процессе развития нашей службы очень долго шел процесс убеждения, доказывания того, что часть информационного ресурса, которым мы обладаем — информация в отношении физического или юридического лица, в отношении которого открыто исполнительное производство — должна быть открыта для граждан. Не сразу эта идея нашла понимание, несколько лет ушло на то, чтобы показать, что исполнительное производство — это результат судебного решения, оглашенного открыто, публично. И нет необходимости скрывать это.

А еще это полезно для того, чтобы люди и компании могли защитить себя от возможных неправомерных действий. Контрагента или человека проверить на предмет чистоплотности. От заключения договоров на поставку какой-то продукции, до покупки всего, чего угодно — от квартир до мебели и установки окон.

Не так давно на приеме у меня была одна женщина. Она рассказала, что у нее возник интересный вариант с покупкой квартиры, и внесла предоплату 500 тысяч рублей. В итоге — ни квартиры, ни «риэлтора», который с ней «работал», и кому она отдала деньги. Есть лишь судебное решение о взыскании денежных средств. Открыли наш ресурс, посмотрели — а там уже 15 человек, которые точно также «вносили предоплату» этому же гражданину, и точно также оказались обмануты. Если бы посетительница посмотрела заранее, наверняка бы задумалась...

Если продолжить тему развития нашей службы, то со временем и с новыми технологиями серьезно выросли и возможности для работы приставов. В нашем законе есть ряд «стандартных» для нас полномочий — арест имущества должника, взыскание по его банковским счетам или удерживание части заработной платы. Но в какой-то момент мы стали понимать, что не всегда эти меры приводят к исполнению судебного решения — на деле имущества уже может не оказаться, а в процессе судебных разбирательств или до них особо ушлые должники вполне могут попытаться свои активы «спрятать».

— Часто такое бывает?

— Не скажу, что это случается сплошь и рядом, но случаи, конечно же, есть. Но сегодня, к счастью, судебная практика складывается так, что сделки, способствующие попыткам «спрятать», могут быть признаны незаконными и отменены.

В одном из районных подразделений был случай, когда имущество оказалось в собственности у сестры должника. Мы рекомендовали взыскателю пойти в суд и признать сделку недействительной, что и было сделано.

Очень удачно работают и меры личных ограничений для должников. Например, возможность запрета выезда за границу, введенная в 2008-ом году. Да, я прекрасно понимаю, что это вопрос в чем-то дискуссионный, да, за это нашу службу не любят. Но не любят должники, а результаты эта мера приносит. Иногда — в, казалось бы, безнадежных случаях.

Только в этом году в результате этой меры воздействия с должников взыскано 524 миллиона рублей.

— По России?

— Нет, что вы. Только по Челябинской области. Это больше, чем за тот же период прошлого года (337 миллионов).

Казалось бы, экономическая ситуация не способствует постоянным поездкам за рубеж. И, судя по тому, что публикуют СМИ, ездить действительно стали меньше. А сумма возвращенных долгов выросла. И год еще не закончен. Кстати, из этих 524 миллионов рублей, 160 миллионов — это платежи по алиментам, что для нас важно. Крайне важно!

— Вам встречаются ситуации, когда при исполнении решений суда вы сталкиваетесь с обыкновенным ощущением несправедливости?

— Ну конечно, бывает. Взять те же алименты. У нас по области 27 тысяч исполнительных производств по их взысканию (детей больше — у должника их может быть больше одного). Это те решения суда, которые требуют принудительного исполнения. В жизни разные ситуации бывают, но когда видишь это абсолютно безответственное поведение по отношению к своим же детям... К такому трудно привыкнуть, и трудно понять.

Кстати, из этих 27 тысяч дел 3,5 тысячи связаны с детьми, которые находятся в детдомах, а их родителей лишили или ограничили в правах. В половине случаев это женщины, «мамочки». С ними очень трудно бывает работать.

— Разумеется, это, как правило, маргиналы?

— В основном — да, маргиналы. Но знаете что — все равно бывают ситуации, пусть единичные, когда в итоге и детям удается помочь, и самих должников поставить на нормальные жизненные рельсы.

В нашей практике был такой случай. Женщину лишили родительских прав, она какое-то время отбывала наказание, ее ребенок в этом время провел несколько лет в детском учреждении. Женщина смогла встать на нормальный для себя путь, освободилась, вышла замуж, родила еще троих детей. Нормальная семья, с какими-то доходами, алкоголь из жизни ушел. И наши сотрудники даже стали уже какие-то деньги взыскивать по алиментам сыну, перечислять в детдом.

В один из моментов наш пристав спросил, а почему женщина не попытается вернуть сына? Ответ был простой и в то же время непростой: «Я не знаю, как я ему в глаза посмотрю». А еще она попросту не знала, как начать процедуру по возврату ребенка. И наш пристав просто, что называется, взял ее за руку, и провел по всем инстанциям. Женщину восстановили в правах, ребенка вернули в семью. Мы еще наблюдали примерно полтора года за ними. Да, парень непростой оказался после нескольких лет в детдоме. Но в целом совершенно нормальная семья.

Да, так случается совсем не часто. Но все равно мы считаем каждый подобный случай нашей маленькой победой. Хотя, казалось бы, восстановление семей совсем не в наших прямых полномочиях...

— У обывателей складываются стереотипы по поводу любого из государственных органов. А чем стереотипы в отношении службы судебных приставов отличаются от того, что есть на деле?

— Я, наверное, буду очень субъективной в ответе. Люди чаще всего видят нас во время каких-то фискальных процедур. Соответственно, первое впечатление: «пришел, увидел, забрал, продал». Но знаете что? А почему бы не вспомнить о том, что мы не только и не столько изымаем что-то у кого-то, а прежде всего — отдаем? Всегда ведь есть вторая сторона, которая определенное время страдала из-за неправомерных действий должника. Наша служба действует по решению или приказу суда. И возвращает тем, кому должны. Судебное решение, замечу, просто так не появляется, для этого нужно серьезное основание. Хотя понятно, что решением всегда кто-то будет недоволен. Такова реальность.

Что же до реалий службы — мы прежде всего стараемся максимально увеличить нашу эффективность.

— А где предел этой эффективности?

— (после небольшого раздумья) Конечно, нам еще далеко до совершенства. Нужно очень серьезно развиваться. Дело даже не в людских ресурсах и возможностях конкретного человека, специалиста — они всегда ограничены, их всегда не хватает. Я, может быть, повторюсь, но во многом наше развитие лежит в плоскости информационных технологий, в автоматизации этой деятельности.

Взять хотя бы те действия, процедуры, которые я сама когда-то самостоятельно выполняла, будучи рядовым судебным приставом-исполнителем. Например, получила исполнительный документ — направила его должнику, предупредила того, что у него есть пять дней на оплату. Если оплаты нет — беру документ в руки, и вперед — работать на территорию. К каждому лично, предупреждая, убеждая (кстати, метод убеждения до сих пор работает иногда лучше принудительных мер)... Но в какой-то момент стало понятно, что нашим штатом в 500 с небольшим приставов-исполнителей просто физически не справиться с объемом. Мы не сможем «вручную» обойти все два с лишним миллиона исполнительных производств...

— Сколько-сколько? Два миллиона? По Челябинской области?

— Да. Именно так. Два миллиона исполнительных производств по региону. А в прошлом году было 2,2 миллиона.

— Какие-то цифры нереальные.

— Еще как реальные. Из 2,2 миллиона исполнительных документов мы в прошлом году завершили работу по 570 тысячам. Остальные находились или находятся в стадии исполнения.

— То есть на каждого судебного пристава-исполнителя получается больше тысячи завершенных исполнительных производств в год? По пять за рабочий день?

— Именно так. И сейчас за день уже по восемь. (улыбается)

Я к чему заговорила о том, что и как мы делали раньше — у меня как пристава-исполнителя находилось на исполнении в какой-то момент около ста исполнительных производств. Потом стало 150, потом 200, и так далее, поскольку в определенный момент стали поступать административные штрафы, которых до 2003 года у нас не было. Собственно, этот вал и подтолкнул нашу службу к максимальной автоматизации наших действий, прежде всего за счет развития информационных технологий. И этот процесс постоянно совершенствуется.

Например, еще две недели назад, если в ответ на направленное должнику предупреждение об оплате в пятидневный срок перечисления средств не происходило, то судебный пристав направлял запрос во все возможные регистрационные органы на предмет активов должника. Да, он уже делал это электронным способом, через нашу информационную систему, но все равно лично. А буквально пару дней назад мы обновили наше программное обеспечение, и эти запросы уже уходят автоматически, без участия пристава! В течении пары-тройки дней приходят ответы от всех регистрационных органов. И запреты на отчуждение обнаруженного имущества также уходят автоматически.

Такое развитие технологий нам крайне необходимо. Повторюсь, 500 приставов не смогут обойти лично два миллиона исполнительных производств. Большая часть из которых вовсе не касаются каких-то серьезных сумм взыскания: у нас около трети всего массива это административные штрафы по линии ГИБДД, фото-видео фиксация нарушений правил дорожного движения.

Кроме того, скорость работы системы бывает очень важна в случаях, когда должник пытается что-то спрятать или кого-то обмануть. Он просто не успеет это сделать.

Всего же на сегодняшний день уже около 70 процентов всех исполнительных производств осуществляются в электронном, автоматическом виде. С остальными пока нужно работать по-прежнему, лично.

— Как вы относитесь к коллекторам?

— Смотря что вы подразумеваете под этим понятием.

Изначально коллектор — это профессиональный взыскатель задолженности, который работает не в рамках принудительного исполнения, а до него. В идеале это вообще медиативная процедура, цель которой — выйти на обоюдные договоренности. И если речь именно об этом — то совершенно нормальная процедура, распространенная во многих странах мира.

Если же говорить о тех ужасающих вещах, которые порой происходят, и про которые говорят и пишут в СМИ — это не коллекторство, а совершенно незаконные действия, по сути, бандитов. Которые должны нести ответственность за свои действия именно как бандиты, по всей строгости уголовного закона. И никак иначе!

— Вы поддерживаете идеи о серьезном ограничении деятельности коллекторов?

— Да, конечно. И поддерживаю все меры, которые направлены на защиту прав заемщиков.

Поясню, почему. Мы наблюдаем в этом году увеличение поступления документов на взыскание кредиторской задолженности. Понятно, это связано с экономическими процессами. И где-то не всегда нас (речь не только о нашей службе) хватает, чтобы донести до людей, собирающихся принять решения о какой-то крупной покупке в кредит, всю информацию о возможных последствиях. Что бы они еще раз посмотрели и взвесили свои реальные возможности.

— ...Потому что потом вашим сотрудниками придется идти и изымать эту ипотечную квартиру у семьи с ребенком?

— И такое случается. И жаль безумно... Но это если речь идет о крупных кредитах. Но такой огромный вал роста задолженностей в основном идет от микрофинансовых организаций, которые толком-то и кредитными назвать не всегда можно. Но эти процентные ставки... Конечно, о них надо думать до заключения договора. А потом получается долгов не полторы тысячи, а уже 30-40 тысяч. И ясно, что если человек занимает таким образом столь небольшие суммы, то и у него самого дела плохи, и доход маленький.

Многие ведь еще и не знают о том, что если сейчас исполнительное производство или меры принудительного взыскания не сработают, то через полгода решение суда можно вновь предъявить на принудительное исполнение, и эта право есть у взыскателя в течение трех лет с момента окончания производства. И даже когда человек выйдет на заслуженный отдых, законодательство позволяет взыскивать до половины пенсии.

— Скажите, когда вы лично в последний раз выезжали на какой-то арест или изъятие имущества по решению суда?

— В должности руководителя управления мне этим не приходится заниматься. Последний раз... Это было во время моей работы в должности заместителя главного судебного пристава Свердловской области. Арест транспортного средства, выезжали в Нижний Тагил...

— Вы все свои исполнительные производства помните?

— Не все, конечно, помню, но достаточно много.

— И с какими ощущениями вспоминаете?

— С хорошими.

Иногда, бывает, едешь по городу, взгляд на здания бросаешь, и вспоминаешь: о, вон там была индивидуальная предпринимательница, с нее взыскивалась по решению суда большая сумма, она старалась гасить частями, еженедельно, но боялась людей в форме, и просила не вызывать ее, а приезжать к ней. А вот в том общежитии по Салютной всегда было много мужчин-алиментщиков. Они меня знавали и в лицо, и по фамилии, кто-то сразу квитанции об уплате предъявлял, а за кем-то приходилось бегать...

Помню, как в первый раз вынесла постановление об ограничении выезда за границу, кажется, в 2002-ом году. Тогда еще толком и практики не было, и даже шаблонов документов. И не факт, что в итоге мое действие возымело бы должный эффект на границе. А речь шла о довольно большой сумме — что-то в районе миллиона рублей. В итоге должник внес средства, что меня, честно говоря, тогда даже удивило.

Но как бы то ни было — решение суда должно быть исполнено. В этом весь смысл нашей работы. Финальная стадия правосудия.

Подписывайтесь на нас в соцсетях и будьте в курсе самых интересных событий Челябинска и области

Комментарии 1

Красиво говорит.Только курчатовский РОСП умудряется как минимум фальсифицировать исполнительное производство по АЛИМЕНТАМ.В суд представили исполнительное производство подчищенным.Подробности по вышеуказанному номеру.

Новости

Главное