Максим Бодягин:

«Это было время, когда свобода была настоящей ценностью»

Известный челябинский писатель и журналист — о своей новой книге, отличиях во времени, информационной гигиене и современной молодежи, которая лучше, чем о ней можно подумать.

Андрей Ткаченко

— Буквально пару недель назад в свет вышел сборник рассказов «Зеленые холодные уральские помидоры». И хотя книга новая, я не смог не узнать содержание — многие вошедшие в сборник рассказы я читал (пусть и в виде распечаток, а не книги) очень давно — еще лет 12 назад. И уже тогда было ясно, что рано или поздно их надо издавать. Спрашивается, а чего ждали-то?

— Рассказы во многом действительно написаны очень давно, еще до «Машины снов» (предыдущая книга Максима Бодягина — прим. редакции). А ждал, потому что... Потому что потом была «Машина снов», и вообще, как известно, хороший текст должен как следует «отлежаться»... (улыбается)

Я же опубликовал рассказы отчасти потому, что меня в некотором роде вынудили читатели. В историях, вошедших в сборник, описывается в том числе, как люди совершали не совсем однозначные с моральной точки зрения вещи, а в наши «диетические» времена это как-то не принято, все хотят быть «хорошими». Но меня убедили в том, что, возможно, именно сейчас стоит показать, что люди-то были и есть разные. И книга — о том, что они имеют право на счастье, даже будучи такими... какие они есть. Несмотря на то, что они, скажем, воруют людей из дурдома, безбожно пьют, употребляют всякую гадость, дерутся, трахаются и делают прочие «нестерильные» вещи.

— «Зеленые холодные уральские помидоры» видятся во многом автобиографической книгой, в ней описываются вполне реальные истории. Можно ли назвать это мемуарами?

— Нет, конечно. Я еще слишком молод для мемуаров (улыбается). Просто у писателя есть лишь один доступный ему инструмент — это язык. И этот инструмент он должен постоянно оттачивать на чем-то. Задачи писателя — создать композицию в своем произведении, придумать и описать героев, сложить это все в сюжеты... Хороших рассказчиков очень много, хороших писателей куда меньше. Важно ведь не только что рассказывать, но и то, как это делать. На этих рассказах я, собственно, и оттачивал инструмент. «Разминался» в преддверии работы над «Машиной снов»...

А сильно редактировать рассказы я не стал в том числе потому, что отчасти они — памятник великой эпохе ЖЖ («Живого журнала» — прим. редакции), которая сильно изменила культурное пространство. «Живой журнал» был в свое время очень интересным местом...

— Прочитав «Помидоры», я поймал себя на том, что у меня эти рассказы рождают устойчивую ассоциацию с музеем Ельцина в Екатеринбурге. Прежде всего тем, что посвящены они, по сути, одному и тому же — 80-90-м годам, и наполнены любовью к тому времени, каким бы оно разным ни было.

— Не знаю... Не был я в музее, и к Ельцину сложно отношусь. Я просто жил в то время и каким его запомнил, таким и описал. Может быть, и получилось больше про хорошее. А смысл писать про бандитские разборки, про то, как меня звали поработать бандитом (может быть, когда-то я про это и напишу, есть у меня в запасе пара историй)...

Задача была немного в другом. Дело в том, что, как мне видится, для современного человека, насколько я слышу разговоры людей, в том числе своих друзей, знакомых, свобода не является какой-то особой ценностью. Скорее таковыми являются деньги, семья, возможность съездить в Таиланд в отпуск, сожрать там какой-нибудь суп «том-ям», рассказать об этом друзьям и выложить фоточки в инстаграм. Это вообще целый жанр — «где я был и что я ел» (улыбается). А мне хотелось написать про то время, когда величайшей ценностью была именно свобода...

— Эти времена прошли навсегда?

— Я не знаю. Наверное, нет. Молодые люди, которые родились уже в цифровую эпоху, достаточно свободны. Не зря же Моисей 40 лет свой народ по пустыне водил. Водил-водил, вот и... Сейчас выросли те, кто не знают, что такое Советский Союз, не знают тех ограничительных рамок, которые накладывали на жизнь и на личность те законы, тот жизненный уклад, та атмосфера... Они не знают, что такое быть вызванными на товарищеский суд в какой-нибудь комитет комсомола, не знают, что нельзя анекдот какой-то рассказать...

— Зато они знают, что такое «завалить», «убить» в соцсетях. А это, по сути, мало чем отличается от товарищеского суда комсомольцев...

— Все проще тут: банишь одним кликом, другим — запрещаешь комментарии...

— То есть просто — на... й?

— Да. И они прекрасно с этим справляются. Сейчас это проще. И зачем тратить энергию на то, что не стоит этой энергии? Молодежь, как мне видится, вообще гораздо более экономна в таких затратах.

И вообще — они более свободны. Мое поколение выросло в условиях «сухого закона», и у нас нездоровое отношение к алкоголю. Мы росли в эпоху довольно репрессивного отношения к сексу, поэтому к сексу у нас тоже довольно нездоровое отношение. А они более свободны, открыты и честны в этих вещах.

Да, молодежь всегда бывает разная. Конечно, есть те, кто выбирает условную банку «ягуара» (как бы в какое время он ни назывался). А есть те, кто идет другим путем. Кстати, часто ли вы видите на улицах молодежь с банкой пива?

— Сейчас реже, хотя еще несколько лет назад была другая картина.

— Вот в кальянной или вейп-баре — да. Причем часто они там обсуждают очень даже прикольные вещи. Мне по работе приходится часто и много ходить на всякие выставки. И вот там — очень много красивой и модной молодежи. И мне это очень нравится. Нравится то, что они не в подворотне и не в бандах.

— Это говорит о том, что в Челябинске есть куда пойти?

— А они, если что, и сами все могут прекрасно придумать.

Я тут даже разразился в одном из СМИ большой статьей на эту тему. Для меня было шоком, когда я пришел в один довольно странный с виду клуб, обнаружил там ораву чуть подвыпивших детей, наверное, человек 70 лет 16-17 с виду, которые умудрились придумать себе не дискотеку, а взять местные команды, добавить к ним команды из Екатеринбурга и Иркутска и устроить настоящий музыкальный фестиваль. И срали они с высокой башни на все министерства и ведомства, которые как бы должны заниматься молодежной политикой. И прекрасно себя чувствуют.

Или — прихожу я на Much-фест в «Никаленд», и вижу, что там, скажем, исполнительница роли Эди Седжвик — школьница! — знает, кто такая Эди Седжвик (американская актриса, светская львица и наследница, принявшая участие в нескольких фильмах Энди Уорхола в1960-х, будучи его музой. Умерла в 1971 году в возрасте 28 лет — прим. редакции).

— Но в этом нынешнее поколение вполне схоже с нашим — все скорее вопреки, а не благодаря.

— Это да. Такой наш суровый уральский образ жизни, формирующий характер. Да и погодные условия способствуют. Климат-то неустойчивый (улыбается).

Мне хотелось показать, как сильно все изменилось с тех пор. Показать тем, кто эту эпоху не застал, что там было вообще. Как жили нормальные, обыкновенные люди. Как вот все это происходило, как человек выходил из дома и жил... Или взять «великую наркотическую революцию». Мы ведь действительно в те годы считали, что водка — это самый страшный наркотик. А потом пришел героин...

— Но теперь пришли соли и спайсы, перед которыми даже героин порой кажется детской забавой...

— Но общество уже понимает, с чем столкнулось. Все-таки 20 лет прошло, и общество уже выработало свою оценку наркомана, наркомании, разного рода веществ. Это уже не кажется чем-то новым, чем-то незнакомым, романтичным. Всё это уже знакомо и понятно, переварено. И если кто-то открыл для себя «мир героина», все уже отворачиваются от него, потому что понимают, что это, и как с таким человеком себя вести. Все стало гораздо понятнее. Беда Советского Союза была в недостатке информации о том, о сём... А сейчас ее переизбыток.

— А этот переизбыток — не бОльшее ли зло, чем недостаток?

— Самое важное сегодня — это информационная гигиена. Это не менее важно, чем чистить зубы утром и вечером. И вот чем отличается нынешние молодые, выросшие в цифровую эпоху, от нашего поколения — они лучше умеют фильтровать информацию, они выросли в этих бушующих потоках. Людям нашего поколения этому надо учиться. Иначе можно и с ума сойти.

— Но 40-летние-то как раз вполне на «ты» с компьютерами, интернетом и так далее. В конце концов, они при нас и появились в обиходе.

— Ответом на это может быть простой вопрос: «Вы заходите в „Одноклассники“?» Один мой знакомый специалист по SMM сравнил эту соцсеть с сельским сортиром, который изрисован всякими надписями и внутри которого просто плохо пахнет. Заходишь туда и сразу все понимаешь (улыбаешься). Я на всякий случай вообще удалил свой аккаунт там — не хочу общаться с людьми, для меня токсичными. Множественность информационных потоков и сигналов ведь еще чем прекрасна: если ты их правильно фильтруешь, то у тебя расширяется круг общения с приятными тебе людьми, с теми, общение с которыми тебя обогащает, причем вне зависимости от того, где они живут.

— Но разве не то же самое было в 80-е? Просто не было технологий, и мы вместо интернета больше ходили по улицам, по городу, и в итоге встречали людей, либо приятных и интересных, либо не очень приятных. И ведь «Зеленые холодные уральские помидоры» именно об этом — о людях.

— Да, о людях. Но... Вот я, например, интересуюсь индонезийскими боевыми искусствами и влиянием традиционной японской гравюры укиё-э на журнальную графику и на творчество импрессионистов. Сколько людей с такими же интересами я смогу найти в Челябинске? Человек пять? Мне этого мало, я хочу больше. И поэтому у меня соответствующим образом отфильтрованные френдленты в соцсетях, с помощью которых я и узнаю это самое «больше».

— Это не самоокукливание?

— Наоборот, расширение границ. Самоокукливание — это когда ты живешь 40 лет в одном квартале, общаешься с одними и теми же людьми, и не видишь, не хочешь видеть дальше этого квартала. Соцсети же и интернет прекрасны тем, что ты ищешь там то, что тебе близко, и можешь спросить совета у тех, кто в этом понимает. Если я мало что понимаю в современном искусстве, живописи, то я пишу Виктору Новичкову (известный российский коллекционер, уроженец Челябинска — прим. редакции): «как там дела обстоят?». И он все прекрасно объясняет.

Кроме того, если мы выйдем за пределы этого «квартала», очерченного, скажем, ЮУрГУ, улицей Доватора, кинотеатром «Спартак» и Теплотехом... Внутри это еще более-менее понятная ойкумена. А вот какое-нибудь гетто на северо-западе типа «Паркового» — там просто уныло. А жить в унылом мире решительно не хочется.

— В книге описывается не только время, но и место — Урал, прежде всего Челябинск и Свердловск, ныне Екатеринбург. И описывается в довольно мрачных эпитетах— «серость», «свинцовость». Что-то поменялось за прошедшие четверть века?

— Так вышло, что я одно время много ездил по маленьким уральским городам. И вот однажды я приехал зимней ночью в Грусть-Катав... (Усть-Катав, если кто не понял — прим. редакции). Было очень холодно, мороз под 30 градусов. Я увидел там афиши к кинофильмам, написанные гуашью от руки... Время было за полночь, но я выспался в автобусе, спать мне не хотелось, и я решил пойти за пивом (тогда его продавали по ночам). И увидел трех девочек, которые в первом часу ночи зимой играли на улице в футбол пустой пивной банкой. Спросил их: «Где магазин с алкоголем?» — «Вон, фонарик видишь? Иди, не ошибешься». Подхожу, а там — зомбиленд: валяющиеся люди. И чем ближе к фонарику, тем выше концентрация. Захожу внутрь, покупаю пиво, а на меня смотрят, как на нового человека в ковбойском салуне из вестернов... Мне повезло с тем, что у меня нормальные мозоли на кулаках, и есть в арсенале нокаутирующий удар (улыбается).

Что же до изменений... Меняется какая-то обертка, фантик. Внутри же, как мне видится, не сильно все изменилось. Есть предостаточно совершенно вневременных локаций. И то, что у людей появляются смартфоны, не сильно меняет все это дело.

— То есть технологии с одной стороны, поменяли почти все, а с другой — почти ничего?

— Люди по-прежнему живут и умирают. Влюбляются, женятся, ссорятся, разводятся. Даже если людям начать внедрять в тело кибернетические органы, они от этого не перестанут любить и ненавидеть, и заниматься всем тем, чем занимаются. Так мы устроены.

Технологии меняют мир тогда, когда ты ими пользуешься. Для кого-то последняя модель iPhone — это символ какого-то дутого статуса, понты. А для меня это, например, пишущая машинка. Или диктофон. Есть буддийская поговорка «от куска мыла нет никакой пользы, если носить его в кармане». Так же и тут. Вопрос, сколько людей по-настоящему пользуется технологиями? На мой взгляд, немного.

— Для кого, кому написаны «Помидоры»? Ровесникам для воспоминаний, молодым для знания?

— Я их просто писал. Не было сверхзадачи «кому-то что-то». Умберто Эко говорил, что человек — существо рассказывающее. Вот и я, даже если бы меня никто не читал, не ставил бы мне «лайки» в соцсетях, не просил бы меня продолжать писать — я бы все равно писал. Потому что я такой, я так создан, такова моя природа.

А вот о мотивации к публикации мы можем порассуждать. Тут в последнее время развелось много молодых людей, не живших, но отчего-то ностальгирующих по Советскому Союзу, и думающих, что вот тогда-то было так же, как сейчас, только все лучше — бесплатно, честно и тому подобное. Бред собачий, конечно. И какой-нибудь молодой человек лет 20 может прочесть мои рассказы, и понять, каково там было.

— Вы бы хотели вернуться в те времена, в свою молодость?

— Как хорошо писал Геннадий Шпаликов:

«По несчастью или к счастью, истина проста:

Никогда не возвращайся в прежние места.

Даже если пепелище выглядит вполне,

Не найти того, что ищешь, ни тебе, ни мне»

Это бесплодные мечты. Вернуться, застать отца живым... Соблазнительно, конечно. Но мы же реалисты. Взрослые мальчики уже...

— Ваш сын читал вашу новую книгу?

— Не знаю.

— Хотелось бы, чтобы прочитал?

— Я не хочу влиять на его решение. Он уже сам стал отцом, занимается этим, и занимается прекрасно (улыбается).

Комментарии